Они всегда вместе. И в детстве, и в юности, и в старости. Одна из них — старшая — молчалива, другая — помоложе — разговорчива. Вместе они молились на коленях в снегу перед храмом на Малой Грузинской, вместе его освобождали, вместе кормили семинаристов. И вот сейчас — вместе рассказывают о прожитой жизни Ольге Хруль в очередной публикации из цикла «Церковь с человеческим лицом».

— Когда и где вы родились? Как росли?

Климентина Францевна:

— Я родилась 20 декабря 1935 года в Хмельницкой области, село Красная Новоселица. В девичестве фамилия у нас была Бригида. Наш отец, Франц Викентьевич, погиб на фронте. Я с мужем несколько раз была на его могиле, детей водила. Два сына у меня.

В семье все были католиками, потому что и дед, и бабушка были католиками.

Валентина Францевна:

Я родилась 15 июня 1937 года на Дальнем Востоке, в Еврейской Автономной области, в городе Хинганс, куда в 1936 году как кулаков выслали всю нашу семью из Хмельницкой области, из Украины. У мамы уже было пять детей, я шестая. Везли нас в грязных, крытых вагонах для скота. Везли долго.

Дед был главой семьи, очень мудрый, очень трудолюбивый и поэтому мы стали и там жить неплохо. В реке Амур ловили рыбу, голодными не были. Нас высылали на умирание, а мы жили. Враги народа не могут жить хорошо! Однажды приехали какие-то люди и деда забрали, а нам велели уехать подальше от границы с Китаем на новое поселение. Мне уже было 9 месяцев, мама посоветовалась со своим братом и решили вернуться на Родину, на Украину, в Хмельницкую область, село Красная Новоселица.

Приехали на Украину, а у нас там ни кола, ни двора, ничего нет, жить негде. Нас приютил двоюродный брат, а как война началась — отца и брата забрали воевать.

Наступил 1941 год. Немцы шли на Шепетовку и заняли наше село на целых три года. Жить с немцами было трудно. Молодых сельчан ловили, отправляли в Германию на работу: сестру старшую — Лену, ей уже было лет 18, мама прятала. Были у нас и предатели. Старший сын, Броник, попал в плен. Вот такой момент мы очень сильно пережили. И когда его освободили из плена, прислали на станцию, маме сообщили, что он лежит там, на станции. В общем, надо его привезти.

Не знаю каким способом, дали повозку, санки, была зима. Его привезли домой только ночью, все вскочили, его положили на пол. Опухший весь, стали с него снимать одежду, а он весь в вшах, больших и здоровых. Мама сказала нести всё на огород и там сжечь. Пришла бабушка, соседи. Не давали ему никакой еды, капельку воды, по чуть-чуть потом молочка. Он стал поправляться потихоньку. А потом уже после войны, сестра младшая, Юля, она была учительницей, она везде посылала следопытов, чтобы разыскать его. Нигде не нашли, нашли только отца могилу, в Хмельницкой области, там недалеко. Там он и похоронен, в братской могиле, я там была уже два раза. Было захоронено 92 человек, а следопыты ещё нашли — теперь там 106 захоронений. Очень красивый памятник.

В нашем доме и доме бабушки располагался немецкий штаб. Я помню, как между нашими домами был большой двор, на этом дворе были сложены дрова в полена, аккуратно так… А мы, дети собирались на этих дровах и играли. Кто-то украл у фашистов красивую книжку: толстую, разноцветную такую. Там и лошадь, и растения: было очень интересно её разглядывать! А немцы-то ищут её! Так мы её посмотрим и под дрова спрячем!  И вот сидим мы на этих дровах, въезжает немецкая машина, везут продукты, кричат нам: «Kinder, kinder!» И мы бежим к ним, платье поднимаем, и они нам в подол кидают печенье, конфеты, что-то ещё с машины. Они хохочут, смеются над нами – вот у них развлечение такое было.

— Вас кто-то учил вере?

Валентина Францевна:

— За четыре километра от нашего села в районом центре Полонное был храм святой Анны, ему более 400 лет. Храм и сейчас там стоит. И мы по воскресеньям и в праздники ходили на Мессу. К Пасхе мама всегда очень готовилась, жили то мы бедно, но она что-то вкусное хранила к празднику, пекла куличи, красила яйца, а мы всё носили в храм и освящали. Ходили босиком: обуви то лишней нет, купить её не на что. Шили сваты валенки — чуни. Галоши покупали. Брали ботинки «на выход», для храма, под мышку и около храма мочили тряпку, протирали ноги от пыли и грязи и уже на чистые ноги обували ботинки и входили в храм. Потом назад обувь опять снимали и бегом босиком домой. Утром все садились за стол, разговлялись освященной едой. На Рождество было очень весело, торжественно: все собирались, колядовали, ходили по домам и пели колядки. Нас угощали разной едой. Некоторые Рождественские колядки помню и теперь пою…

— А отец, Франц Викентьевич, погиб, и мама осталась одна?

Валентина Францевна:

— Пришло извещение, что он погиб. Похоронен в братской могиле в Хмельницкой области. Мама тогда очень плакала. Мы остались одни: семеро детей и мама восьмая. Бедовали, холод, голод, обуть нечего. В школу ходили далеко, за четыре километра. Ходили так: один придёт, обувь снимет, другой пойдёт. Поэтому мама была очень строгой, была обида на неё, держала нас в строгости, била нас за непослушание. Только сейчас осознаём, как только она с нами справлялась! Иначе не выживешь же.

После войны на Украине был голод. Денег не было. Выручал самогон – за это сажали в тюрьму. Но мама очень рисковала и всё равно гнала самогонку, продавала, и на вырученные деньги мы могли купить то, что не делали сами: мыло, соль, сахар… Один раз маму поймали – чуть не посадили, разбили весь самогонный аппарат. Так как детей много, сжалились, выпустили, а то бы…

Корова была у нас, гуси были. Помню, корову пасла, пасти негде было, по рвам так вот водили, по дороге где-нибудь на верёвке. Утром, если я во вторую смену, то я пасу, потом школа, потом кто-то другой, менялись.

Старший брат, Стасик, ему тогда 16 лет было, — Царствие ему небесное – начал уже пухнуть с голоду, работал в колхозе, на тракторе, у прицепа. И принес заработок за лето, за трудодни, когда урожай получили уже. Мама открывает, а там всё в одном мешке: пшеница, овёс, ячмень: всё ссыпали в один мешок – нам так тихо мстили. Мы же были ссыльными и вернулись врагами народа.

— Вы чем-то отличались? Почему так вас ненавидели?

Валентина Францевна:

— Настрой такой был. Люди голодали, умирали на улицах, умирали семьями. Особенно голодали весной, запасы кончались, нечем было засадить огород. Собирали лебеду, щавель, мороженую картошку. Поле колхозное картофельное пашут, а народу, как ворон. Из рук вырывают. Мы с сестрой тоже здесь. Соберём её, мама помоет и сварит что-нибудь. Я с Климентиной и за колосками ходила. Помню, мама разбудит нас ночью, темно ещё, приходим на поле, солнышко только всходит. Колоски собирать не разрешали, судили и за это тоже, пусть пропадает, но брать не смей. Собирали со страхом, в пучочки, прятали в ямку, потом складывали в торбу (мешок) и убегали с поля. А навстречу объездчик! Нас нагайкой! Колоски рассыплет по полю, мешок забирает, и мы с сестрой, плача, идём домой. Сколько раз так было! Объездчик и за гусей штрафовал, если они перелетали через речку на совхозное поле, где коровы паслись. А мама тоже ругала: «Рот разинула – раззява!» Другой раз и домой боишься идти. Идёшь и плачешь: выпустите, выпустите гусей!

Мы с сестрой всегда вместе. Cобирали кизяки, топить было нечем. Мама как затопит, смрад, дым. Ходили в лес собирать ветки, ветром сломанные. Один раз набрели на пенёк. В следующий раз взяли топор, нарубить дров. И застрял топор в пеньке, а вытащить не можем, хоть плач. Уже темнеет, вечер, а помочь некому, жалко топор-то оставить. Но вдруг какой-то мужчина шёл, он нам вытащил топор из пенька. Климе было лет 10, мне — 8.

На каникулах всё лето работали в совхозе, пололи грядки, опыляли семенную свеклу дустом от тли, нам платили какие-то деньги, которые мы тратили на покупку тетрадей и школьных принадлежностей.

Климентине исполнилось 18 лет, и она получила паспорт, чтобы уехать в Москву, к брату. Оба двоюродных брата работали на стройке в Москве. После окончания девятого класса в 1955 году я приехала к ним. Жила с сестрой в общежитии, спали в одной кровати. Устроиться на работу было трудно, надо сначала прописаться. Пришлось и мне идти работать на стройку. Работали на улице, морозы минус 20, минус 25 градусов. Работа тяжёлая: ломами долбили замёрзшую землю, копали котлованы под строительство дома. На обед покупали себе по булочке по семь копеек. Но жили, слава Богу!

— Искали храм в Москве?

Климентина Францевна:

— Говорю брату: «Стасик, тут должен быть костёл. Надо его найти». Тогда были такие справочные киоски. Ну, мы в одном киоске спросили – не знают, в другой – не знают, а где-то на пятом киоске нам сказали: «На Лубянке».

Мы пошли с ним в воскресенье в храм святого Людовика. Мы же работали оба. Это был 1954 год, мне 19 лет. И вот, мы идем на Лубянку, и нам все идут на встречу. Идут со службы, говорят по-польски. Мы пришли в храм, а служба только кончилась, мы помолились, посмотрели расписание. И уже следующее воскресенье мы с ним пришли на службу. Ну, и так стали ходить. Тогда было больше пожилых прихожан, процессия ходила внутри костёла, на улице не было такого. А в Поклонном, в Хмельницкой области, наш костёл отдали православным. Был поп. И вот, он там службу вёл. И католики тоже ходили. Мы по левой стороне, по стенке стояли. Мама приходила, станут на коленки, мне интересно, как там поп, как чего, а она мне всё: «молись, молись, нечего тебе голову поднимать». Я туда каждое воскресенье ходила.

И в Москве всегда ходила, сама пекла куличи на праздники, их освящал отец Станислав Мажейка. И детей своих мы тоже крестили в костёле святого Людовика.

— В храм ходить боялись?

Валентина Францевна:

— Мы как-то даже не задумывались. Ходили только на праздники: Пасха, Рождество, а так и некогда было. Сначала Климентина замуж вышла, потом я; мужья у нас были русские. Родились дети: у Климентины два мальчика, а у меня две девочки и тут совсем про всё забыли. Мама напоминала нам в письмах, когда какие праздники и просила сходить в это время в храм.

Тогда мы только-только начинали приходить к вере разумом, я по себе сужу. Я в детстве верила, понимала, что в воскресение должна быть на службе. А потом приехала в Москву, замуж вышла, в храм редко ходила, а потом уже началось: вера постепенно в сердце стала приходить, это чувствовалось…

— Помните, какая была жизнь в храме во времена отца Станислава? Кого из прихожан помните?

Валентина Францевна:

— Помню, всегда было много людей. Конечно, вспоминаю процессии. Все женщины, которые участвовали в процессии, были в белых платьях. Очень торжественно было! Весь храм был в белом! Процессия была по храму, на улицу не выходили. После службы в храме святого Людовика люди сразу не расходились: cтоя на коленях, пели «Ангел Господень», Литанию к Матери Божьей…

Из прихожан помню Ирину Малиновскую, её мужа Владимира; Леокадию Березу и ее мужа Вячеслава; Янину Морозову; Франю, Янину и Хелену – сёстры Бланки; Зосю и Генриха; Ядю Немонякину, Ксению Ольхову и её сестру Лидию Туровскую, пани Вику Тумилович; Леонтину Антонову; Юзю, Полину, Анну Лукьяновну Зинкевич, Юрия Гнедкова… Всех помню!

Наступила весна 1991 года, приехал архиепископ Тадеуш Кондрусевич, и была торжественная Месса на ступенях храма святого Людовика – много людей было!

1991 год, Месса на ступенях храма святого Людовика под предстоятельством Кондрусевича. Архив газеты «Свет Евангелия»

Отец Станислав стал реже появляться в храме, ему трудно было ходить, зрение ухудшилось, за ним ухаживала пани Мария. Жил он на Ленинградском проспекте, в квартире, где была часовня. Там он постоянно молился. Потом он уже совсем не смог ходить, ослеп.

Бронислава Лавринович часто посещала его. Однажды в воскресенье 8 мая после службы Броня нам сказала: «Пойдемте к отцу Станиславу? Сегодня день его именин!» Как он обрадовался нашему приходу! И мы так и стали к нему ходить по воскресеньям после Мессы в храме. Он встречал нас с большой радостью. Выйдет, вопросы задаёт: как, что, чего, как священник – его очень всё интересовало, про семинарию расспрашивал. За ним приезжали помогать ухаживать и пан Генрих, и пани Зося. Потом он умер. Отпевали его в храме святого Людовика, потом его проводили в Литву, где и похоронили.

Историческая справка:

Отец Станислав Мажейка приехал в Москву 10 августа 1967 г., когда ему уже шел 63-й год, имея за плечами 35 лет священнического служения. Он окормлял приход святого Людовика двадцать три года — за всю историю прихода тут никто не служил так долго.

«Как он служил – еще многие помнят. Это была воистину служба Богу, отрешенная и отрешающая от всего мирского, захватывающая и возносящая душу. Именно этой духовной жизнью и выстоял храм, выстоял приход, как выстояла Церковь в первые века. Сейчас мы покупаем молитвенники и Евангелие в магазине. Тогда все это мы переписывали от руки друг для друга», — говорят старые прихожане.

В 1988 г. довольно широко отмечали Тысячелетие Крещения Руси. На поместном Соборе Русской Православной Церкви о. Станислав был почетным гостем, а приехавшая из Рима делегация во главе с Госсекретарем Ватикана Агостино Казароли посетила храм святого Людовика. В знаменательный день 11 июня 1988 г. кардиналов в пресвитерии храма было больше, чем священников и министрантов. Такого не видывал ни один приход на территории СССР и даже дореволюционной России.

В конце 1988 года в храме отец Станислав призвал всех оказать посильную помощь разоренной землетрясением Армении. В эти же дни через Москву, а значит и через наш храм, туда направлялась со своими сестрами Мать Тереза. Многие просили её благословения, а отец назвал святой.

В июле 1990 года отец прощался с нами, прощался, никуда не уезжая. Ему уже перевалило за 85 лет. Наступала другая эпоха. Опасности для прихода и для паствы со стороны властей уже почти не было. Еще пять лет служил отец Станислав в храме и в своей домашней часовне на Ленинградском проспекте. Господь призвал пастыря к Себе 23 августа 1995 г.

В мае 1990 г. в Москву прибыл Апостольский нунций Франческо Коласуонно. Преемник отец Станислава священник Франциск Рачюнас окормлял приход недолго, чуть меньше года. 13 апреля 1991 г. Папа Иоанн Павел II объявил о создании Апостольской администратуры для католиков латинского обряда европейской части России и о назначении в Москву архиепископа Тадеуша Кондрусевича. Его торжественное вступление в должность состоялось в храме святого Людовика 28 мая 1991 г. Спустя немного времени в храме состоялось первое с 1935 года рукоположение. И опять это была епископская хиротония! Апостольский нунций архиепископ Франческо Коласуонно рукоположил 16 июня священника-иезуита Иосифа Верта, назначенного в апреле Апостольским администратором для католиков Сибири.

Источник: procatholic.ru

— Много людей пришло на заупокойную Мессу по отцу Станиславу?

Валентина Францевна:

— Много! Жалко, конечно, его, он крестил мою дочку Аню в 1976 году, ей было 4 годика. Он как-то с опаской крестил, как рассказывала Мария, отец Станислав побаивался КГБ, потому что они с него глаз не спускали, очень преследовали, забирали на Лубянку, держали там до вечера, требовали, чтобы он не приходил, чтобы не служил в храме. А потом, когда видели, что в храме много людей, его отпускали на службу.

Храм Св. Людовика Французского в Москве. Настоятель собора, cвященник Станислав Можейко во время рождественской службы. 24.12.1972. Фото: Борис Кауфман / Библиотека изображений «РИА Новости»

Как вы пришли в кафедральный собор?

Валентина Францевна:

В 80-х годах по воскресеньям уже почаще стали ходить с сестрой, помню, пришли в храм, праздник какой-то был. И священник Тадеуш Пикус сказал, что есть такой храм в Москве – Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии на Малой Грузинской и пригласил нас на службу 8 декабря, на престольный праздник, на ступеньках храма, в 12 часов. Он со сторожем договорился, что тот откроет ворота.

Так вот и получилось. Мы пришли от метро Белорусская всем приходом святого Людовика на эту службу в храм, молились. Получилось, как паломничество. Было нас много людей, всё это наши прихожане, многих из которых уже нет. Надо было показать, что нас много, прихожан, и что храм нам просто необходим! Мы стали приходить каждое воскресенье, молились около ворот, так как на территорию пройти было невозможно.

Климентина Францевна:

— Да, каждое воскресенье мы приходили, молились на улице. Зима, холод, прямо в снег становились на колени. Первый раз на службе я очень плакала. Обидно было за поруганный храм!

Храм Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии в 80-х годах. Киоск приёма стеклотары.

Валентина Францевна:

— Территория перед храмом была завалена мусором, чего здесь только не было: большие катушки с проводами, доски. Надо было это всё убрать, чтобы просто подойти к храму! И вот, два года мы ходили и молились на ступеньках нашего храма. Тут вот стояли станки, грязные такие, два ряда станков было. Молились здесь, у этих станков, туалеты были грязные такие, вонючие. Станки мы покрывали газетами, потом открыли вторую дверь, выбрасывали всё на улицу, освобождая помещение. Заняли правую сторону, где и установили алтарь с Матерью Божией, Помощницей Христиан.

Потом приехала Ванда из Польши в Москву. Она преподавала в Польше русский язык и привезла детей на стажировку в Москву. Жили они в гостинице где-то на юго-западе. Она была из Легиона Марии и решила организовать его здесь, в Москве, привезла фигурку Матери Божией Фатимской, cпециальные молитвенники, подсвечники, свечи… Научила нас, как надо молиться, и многие прихожане вступили в этот Легион. Отец Казимир Шиделко согласился быть старшим в Легионе и присутствовал на всех наших значимых встречах.

Статуя Фатимской Божьей Матери и Легион Марии.

Потом приехала сестра-салезианка Малгожата — чудесная сестра! А еще помню Светлану, Свету Недову! Она играла на органе с Тонечкой маленькой ещё. Как мы пели! Сестра Дорота, тоже салезианка, уделяла большое внимание музыкальному сопровождению Мессы – учила нас, как и где правильно петь ответы.

А потом начали уже входить подальше вовнутрь храма, вошли, потом еще вошли, всё выбрасывали. Мы заняли эту правую сторону, где ризница cейчас. Там был, помню, алтарь.

— Расскажите, пожалуйста, как освобождали собор?

Валентина Францевна:

— Самый важный момент – это было 8 марта, не рабочий день, выходной. Мы потихонечку так ходили, ходили, а 8 марта отец Казимир, он у нас самый активный был, говорит: «Вот, завтра, в 8 часов Святая Месса». Это чтобы все приходили. Пришли на службу, идём вокруг процессией со Статуей Матери Божией, с розарием и молитвой пошли через боковой вход ризницы, поднялись на четвёртый этаж. Наверх поднялись, мы же не знали, что там столько этажей, а там такой большой актовый зал, а где стоит орган, была сцена, там были портреты Сталина, Маркса, Энгельса. Мы начали всё выбрасывать в окна, чтобы не носить вниз, через эти стекла, всё летело вниз. И с нами были семинаристы, уже семинария была.

И вдруг приехал ОМОН, начали нас выгонять. А ребят они гнали палками, у них такие вот палки были, гнали по лестнице со ступенек. Ну, мы вышли, тут стоит ОМОН, а отец Григорий, францисканец – Царствие ему Небесное – был с нами всё время. Такой был священник!

Я кричу омоновцам: «Бандиты». А отец Григорий говорит: «Пани Валя, не надо». В общем, они нас вышвырнули из храма, и всё, уехали. А вечером мы опять собрались все, не знаю точно, сколько – много, но я там была. Были отец Казимир — организатор, дай Бог ему здоровья, отец Бернардо Антонини с семинаристами, сёстры, Ксаверий, Володя был Недов, Светланы муж – его сюда тёща привела, Елена Ильницкая, вот так мы и познакомились. Мы заблокировали все двери, ломали перегородки. Где алтарь сейчас – была перегородка. Когда заблокировали двери, во второй раз приехал ОМОН. Пришли омоновцы, они толкали и били людей, сестра моя пострадала. А сестра Мария Стецка вылила на них ведро воды, они её ударили тоже, сотрясение мозга у неё было.

Климентина Францевна:

— А потом уже приехала милиция. Им навстречу пошёл отец Бернардо Антонини, он взял статую Богородицы и с семинаристами пошёл на них. Пошёл отец Григорий, ещё ксёндз был один у нас из Канады, Вильям Менденхолл, тоже пошел навстречу милиции.

Валентина Францевна:

— И там они их схватили, они хотели схватить отца Бернардо, а семинаристы встали кругом, кольцом соединились, сели и сцепились. Милиционеры забрали только отца Григория, отца Вильяма и трех семинаристов. Один был Витя, из Сибири, остальные тоже не москвичи – без прописки же. У нас было только пять москвичей семинаристов.

Потом приехала вся администрация Краснопресненская, корреспонденты появились. Они начали спрашивать: «Кто тут командир, отец Казимир?» Стали его искать, нет Казимира, никого нет. А им нужно какого-нибудь священника. А когда всех забрали, приходит дон Бернардо, ставит статую Матери Божией, говорит: «Давайте помолимся за тех людей, которых забрали, пусть Бог их благословит и их семьи».

И мы все упали на колени и вот так вот кругом вокруг Матери Божией, семинаристы с нами, читали молитвы Розария, пели и плакали, так плакали! Он давал интенции, помолился за этого, чтобы Бог благословил, чтобы возвратить нам это всё, наш храм. И так долго молились, а администрация стояла в стороне, там ещё какие-то люди приехали. И отец Казимир говорит: «Давайте за них помолимся». Они там что-то решали, не знаю, разговор какой-то был.

Я уже приехала домой, не помню, как всё кончилось, все разошлись, время уже было позднее. И вдруг дочь кричит: «Мам, тебе из Польши звонят». Я думаю, кто это? А это Ванда, которая приезжала. Звонит и говорит: «Валентина, а я тебя сейчас по телевизору видела, смотрела, как ты там. Ты жива осталась?» Я так удивилась, уже весь мир узнал, что у нас творится. Корреспондент показал. Но она-то была, видела, как мы живем.

Вот такая борьба была, но потом начали как будто нам уступать.

— А что было дальше?

Валентина Францевна:

— Я работала на кухне, мы кормили семинаристов. Отец Андрей Стецкевич выбрал меня, Леонтину, Валентину и Анну. Мы работали по двое. А потом начался уже ремонт собора. Нам очень много возили сюда: всё для дона Бернардо, семинарии, для «Каритас», для Мальтийской службы помощи, которая на Колхозной площади была. Всё для России, он так старался.

Подвал был очищен, были стеллажи, туда всё складывали. Из Вероны трейлерами привозили: матрацы семинаристам, cахар, крупу, консервы, молоко порошковое – ничего же не было. Пусто. Народ обнищал. Помощь была огромная. Спасибо всем, кто помогал нам!

Фото с семинаристами.

— А какие священники вам запомнились особо?

Валентина Францевна:

— Дон Бернардо каждое утро приходил в 8 утра на кухню и всё время спрашивал: «Чем будете кормить?» Завезли кукурузную крупу «Полента», а я её варю, варю, она всё такая жесткая, никак. Я c Леонтиной работала. Прошу прочитать, как её варить, он говорит: «Я её ел, она, как мамалыга, её резать надо». Прошу сестру Марию Стецку, как её варить, прочитать. Я её вечером замачиваю, утро её варю, варю на воде, молоко уже потом, его развожу, туда масло. Вот такую кашу варила, её нужно стоять и мешать, мешать, чтобы не пригорала.

Мальчики её не ели, не нравилась, невкусно, а пост, ну, Леонтина говорит: «Валентина, давай намоем картошечки, сварим в мундире». Сварили, почистили её, сели с ней, режем ее, луку нарезали, обжарили, с картошкой с этой перемешали, маслом полили и подали им. Как они ели её, так им понравилось это блюдо.

Работали, разбирали машины, столько машин приезжало!

Когда наша семинария уехала в Петербург, дон Бернардо, конечно, разрывался и туда, и сюда (он ведь оставался и деканом Колледжа в Москве). Это надо было видеть.

А в чём была сила дона Бернардо? Почему к нему так тянулись? Он был очень добрый. Даже если ему человек сделает гадость, он всё равно его любил. Его много обманывали – он всё видел. И говорил: «Читайте Евангелие каждый день!» А еще он любил цветочки в вазочках на столах в столовой семинарии.

Отец Казимир – он деловой такой, молодец, он хозяин. Беспризорных детей ловила милиция где-то ночью, в метро. И всех из Краснопресненского района везли сюда, всех к отцу Казимиру. Потом салезианцы купили и отремонтировали дом на Филях и перевели детей туда, и отец Казимир стал директором детского приюта салезианцев.

Помню ещё одного священника, отца Яна Заневского – такой кучерявый, красивый ксёндз был. Когда он умер, я прям плакала, так мне его было жалко. Был один случай, когда пластина оргалита поранила мне пятку, кожу содрала, крови было много. Отец Ян это увидел, посадил меня в машину и повез меня в травмпункт на Ленинский проспект. Врачи мне там сделали рентген, всё забинтовали, всё сделали, а он всё время со мной был, потом он меня отвез домой. Я помню этот случай, я сейчас постоянно молюсь об упокоении его души.

Ещё один случай расскажу. Когда ещё ходила на Лубянку, там был отец Виктор Воронович. Я ему так благодарна. Исповедовалась, грех был у меня. Он мне говорит: «Если не избавишься от этого греха, больше на исповедь не приходи». Я думаю: «Как же я буду без Бога жить». Всё, как рукой сняло! Я ему так благодарна, вот он как меня на место поставил. А ещё отец Виктор Воронович каждую первую пятницу месяца приезжал в собор и исповедовал семинаристов. Заходил к нам на кухню, мы его квасом угощали.

Мне запомнились проповеди архиепископа Кондрусевича – они были очень эмоциональными, до слёз, как они ранили наше сердце! Он очень хорошо знал нашу жизнь в Советском Союзе: как католики были притеснены, что мы духовно не окормлялись долгое время. Мы его слушали всегда с удовольствием. Вспоминаем его часто с благодарностью за его служение в Москве.

Климентина Францевна:

— Когда семинария уехала в Санкт-Петербург, отец Иосиф открыл столовую для малоимущих и умственно отсталых Пресненского района. Мы готовили для них обеды. А когда приехали строители из Белоруссии ремонтировать храм, я одна им готовила. Прописки у рабочих не было, и, когда они заболевали, их приходил лечить доктор Медвецкий Анатолий Иванович.

Когда закончилось строительство храма, меня пригласил в помощницы по хозяйству отец Андрей Стецкевич, потом, когда отец Андрей уехал, я помогала дону Бернардо, работала и у отца Сергея Тимашева.

— Вы ездили куда-нибудь в паломничество?

Валентина Францевна:

— Да, в 1995 году дон Бернардо, ректор семинарии и декан колледжа католической теологии, пригласил нас в паломничество в Италию. Всего было 100 человек: 50 человек от колледжа (они ехали автобусом с сестрой Марией Стецкой, она была у них старшей), а семинаристы с отцами Иосифом, Андреем, архиепископом и с нами четырьмя – самолётом.

Папа Римский святой Иоанн Павел II, Архиепископ Кондрусевич и Валентина Францевна.

Мы так и жили вчетвером, приехали в какой-то монастырь, нас там поселили, выделили нам комнату в подвале, внизу. Назначили нам встречу с Папой на завтра. Вот, приехали к Папе, он вышел, по-русски поздоровался с нами, разговаривал с нами по-русски, всё спрашивал, потом мы стали к нему подходить по одному, он нас благословил. Подходишь, рядом стоит архиепископ Кондрусевич, дон Бернардо, отец Станислав Дзивиш, объясняют ему, он там смотрит, взгляд такой хороший был у него, разглядывает… Благословил всех, мы ушли. Потом собрались для фото, где мы все с Папой, и все вместе пели «Радуйся Мария».

Папа Римский святой Иоанн Павел II с российскими паломниками 1995 год.

Где мы только не были! Были в Ассизи, в базилике Антония Падуанского, были в Вероне, были в приходе отца Григория, где он проходил практику, он нас туда привёз. Как нас там встречали, какой стол накрыли: вино стоит, маслины! Оттуда мы поехали в Лурд. Там была процессия и читали розарий на разных языках. И тут отец Бернардо по-русски начал читать розарий! Я аж помолодела, как хорошо!

Мне уже много лет, а ведь я до сих пор работаю…

— Неужели?

Валентина Францевна:

— С 1983 года работаю я в МГУ – сначала инженером по снабжению, а теперь на биофаке, тоже в снабжении, видимо, так до смерти и буду работать. Я просто должна куда-то идти и что-то делать. И я иду и делаю.

— А чувствуете ли вы разницу между католиками 80-х, 90-х и нынешними? В чём-то есть разница?

Валентина Францевна:

— Разница между прихожанами — очень большая! Теперь, как мне кажется, меньше стали молиться, меньше молитвенных групп.

Раньше в храме никогда не разговаривали. Отец Станислав всегда на улицу выгонял: «Идите в метро болтать!»

Отец Казимир всегда на службу надевал новые ботинки. Это какое уважение – и к вере, и к нам. Какая внутренняя самодисциплина! Те католики, которые молились, уже ушли, а теперь другие времена, по-другому всё…

Климентина Францевна:

— Мы приходили в пятницу на молитвы к Матери Божией в восемь утра, молились перед Святыми Дарами, тогда играл по утрам Дмитрий Пухальский, сонный ещё (теперь он — священник, служит в Минске – слава Богу!). После службы мы всегда читали молитвы Розария и Литанию к Сердцу Иисуса.

— А что с высоты ваших лет вы можете сказать нашим молодым прихожанам?

Климентина Францевна:

— Молиться. Молиться, что еще сказать. Пусть ходят в храм и молятся.

— Радостно ли вам жить?

Валентина Францевна:

— Да, особенно не унываю! Плохое, что было в жизни, вспоминать не люблю. Огорчают меня дети. В храм не ходят. Бога не знают. Молюсь и за них, и о них. Cколько чудес послал нам Господь, сколько мы видели и были свидетельницами событий! Размышляешь вот так и думаешь с радостью: «Бог нас любит!».

Беседовала Ольга Хруль

Отправить ответ

avatar
  Подписаться  
Уведомление о