Очередная публикация проекта Ольги Хруль «Церковь с человеческим лицом» посвящена бессменной органистке прихода св. Ольги в Люблино, Виктории Тумилович, больше известной московским католикам как пани Вика.

Настоятель прихода, отец Дариуш Пеляк SVD, говорит, что пани Вика не просто играет на Мессе, но как бы передает наследство, поскольку до этого в приходе св. Людовика она была не только органисткой, но и большой помощью отцу Станиславу Мажейке, и многие прихожане помнят её со своих венчаний, крещений. По словам отца Дариуша, на таких людях на самом деле держится Церковь: «Это оплот Церкви – люди, которые выросли в вере, сохранили веру даже в сложные времена. В этом глубоком смысле, пани Виктория – какая-то тайна, потому что мы до конца не знаем её глубинные переживания».

Попытаемся приподнять завесу тайны для наших читателей. Об истории своей семьи, отражающей целую эпоху, и о бабушке, которая передала ей веру, пани Вика рассказала Сергею Трофимову и Ольге Хруль.

— Как Вы пришли в храм?

— Мы с мамой жили в Москве, когда бабушка (мамина мама) приехала из Алтайского края. Они там жили с дедушкой. Когда он умер в возрасте 77 лет, бабушка переехала к нам. Мама работала, а меня нужно было отводить в детский сад, я должна была ходить в школу… Папы у нас не было, жили бедно, тогда все жили бедно, бабушка пенсию не получала, маме приходилось работать за троих. Я конечно маленькая была, ничего не понимала, но мама была спокойна, что я с бабушкой. Бабушка обед приготовит, в школу меня отведёт. В Алтайском крае, откуда она приехала, тогда никаких храмов не было. А сама бабушка из Белоруссии.

— И она католичка?

— Да, она жила в Бобруйской области, где много поляков было. Она не из самого Бобруйска, из области: из Глусского района. До революции там жило много польских семей. Когда уже волнения начались, поляки были более дальновидные, а дедушка в это время еще хотел построить дом. Дедушка наш был такой наивный! Он не верил, что может быть что-то плохое, и строил за свои средства. Сам и помогали ему люди за плату. Строил дом себе, деревянный, как обычно в деревне бывает. Строил дом, а поляки ему говорили, те, которые вот-вот собирались уезжать в Польшу: что ты строишь дом, когда сейчас всех сошлют – кого в свои края, кого в другие. То есть все отнимут. Но у него даже представления не было, что кто-то может выгнать из дома. Он в это никак поверить не мог. Хотя был такой середняк.

— То есть интуитивно они чувствовали, что что-то будет происходить именно с польской общиной?

— Да. Я думаю, что поляки и так уже понимали. Но наш дедушка бедный очень верил в доброту людей. Наивно так. Но когда дом, лошадь – это уже середняк.

— Было хозяйство у него? А чем он занимался?

— Бабушка с утра до вечера работала, шестеро детей было, самый маленький умер, но пятеро живы. Занималась, ткала даже. Рубашечки детские шила, платьица. Домашнее хозяйство занимало всё время, с утра до вечера. А дедушка в пять утра, как только солнышко вставало, тут же шел на поле и там работал. Тракторов в ту пору не было. Лошадка была, инструменты земельные. Так с утра до вечера работал. Электричества у них не было, с солнцем вставали, с заходом ложились. Бабушка по-простому так говорила: «Мы как дурачки были. Умные бы старались учиться, читать что-то, а мы с утра до вечера только работали». Единственное только, что воскресенье – это был святой день, у них в Глуске был очень большой храм. Настоящий, кирпичный, старый. На московский храм свв. Петра и Павла (закрытый храм в Милютинском переулке) был немного похож. Двор большой был и в нём много-много лошадок стояло. Такси не было. Прихожане приезжали семьями на тележке, много было больших семей. Пока семья на Мессе, лошадки жевали сено, спокойной ждали.

Мы с мамой ездили однажды в её родные места. Хотели увидеть те места, где бабушка в детстве жила, да и мне было интересно. Мама мне показывала огромное поле, заросшее бурьяном. Она мне рассказала, что на этом месте и был храм. Наверно, в тридцатые годы был закрыт и взорван.

— Вы помните, как с самого детства ходили туда в храм?

— Нет, нет. Это я про бабушку рассказываю. Меня в то время еще не было. Я бабушку просила иногда, чтобы она рассказала. Она тогда старенькая была, столько повидала.

— Сколько ей было?

— 83. Почти 84 ей было. Умерла она 16 февраля, а в середине апреля должно было исполниться 84.

— Как её звали?

— Анеля Яновна. Здесь, в Москве, её называли Анной Ивановной.

— А фамилия?

— Её фамилия была Тумилович, в замужестве. У них так получилось, что братья из одной семьи женились на сестрах из другой семьи и наоборот. Две семьи решили породниться. Это просто факт, хорошо или плохо, я не знаю. Когда я видела тех, кто ещё был жив, вот дядя, тетя, у них или папа, или мама были из этой семьи.

Эти родственники многие в Москве оказались и очень дружно жили. Была какая-то тесная связь и дружба. Очень часто, когда я еще маленькая была, мы ходили в гости, даже телефонов домашних не было.

Мы жили в старом доме. Там даже туалетов, извините, не было первое время. Это потом мы получили комнату на развилке Варшавского шоссе. А раньше мы жили, где универмаг Даниловский, недалеко от Мытной улицы. Там одно- и двухэтажные домишки деревянные были. Мы жили в сарайчике, где, конечно, никакого телефона не было. Там телевизор в 1954 году появился, и то только у одной семьи, и весь двор ходил к ним смотреть. Это в 1954, а я родилась в 1946.

Мы ездили в гости к родственникам. В то время Москва не была такая большая. Рядом старались селиться. Мы ехали и даже не всегда знали, есть ли кто-то дома. Но всегда радушно нас встречали. Всегда угощали тем, что было. Селедочка, краковская колбаса, кто бы ни пришел, картошечка, лучок кольцами.

Еще был дядя Доминик — это брат родной моего дедушки или дядя моей мамы. Он всю жизнь работал в больнице фельдшером. Около 50 лет. И умер тоже в 1954 году, похоронили его на Даниловском кладбище. Тогда вся больница была на его похоронах. Все его очень уважали.

— Как звали его?

— Доминик Викентьевич. Тоже Тумилович был. И мама моего папы тоже была из этой семьи. Он окончил Екатерининские курсы, они были расположены, где Введенское кладбище. Сейчас там Бурденко, кажется, а до революции были Екатерининские курсы, это считалось очень почетно. Он не врач был, но за 50 лет уже все так хорошо знал, что, наверное, не каждый молодой врач так определит.

И он не только на работе был необыкновенный, но и дома. Всегда у него собирались гости по 30 человек, а иногда и больше. Длиннющий стол ставили, особых заморских блюд не было, но люди были очень радушные. И много пели, я помню.

Мой детский сад был по месту работы мамы. И настоящий рояль был в нашей группе. Видно, остался от прежних хозяев. Я этот рояль очень любила, даже когда тихий час, я раскладушечку всегда рядом ставила, не спала днем, но всегда на этот рояль смотрела. Если я оставалась вечером поздно в детском саду, ждала маму с работы, если она задерживалась, то иногда приходила музыкальный работник и играла на этом рояле. Я с удовольствием слушала, как она играет. Сидела рядом и слушала.

Мама в бухгалтерии работала, иногда ей приходилось задерживаться на работе. Иногда домой приносила эти отчеты и сидела с ними до двенадцати.

— А маму как звали?

— Анной. Анна Наполеоновна. Потому что Наполеон считался в то время героем. Деревенские люди по-своему все понимали. Мама моя приехала в Москву еще до того, как бабушку выслали в Алтайский край. В 1926 году. Бабушка не сама уехала, их отправляли. Сначала в Кировск, это возле Мурманска, на север. А потом почему-то в Алтайский край. Это не от них зависело, не они выбирали. Бабушка говорила, что эшелоны целые шли.

— А почему их ссылали, какая причина?

Я Вам говорю, середняки. Враги народа. Хотя они всю жизнь с утра до вечера только работали. Правда, они для себя, для своей семьи работали. Чтобы детей прокормить. Не могу сказать, почему враги народа, ну, Вы же сами знаете.

Мама окончила 9 классов, или в Глуске 7 классов, а в Москве — еще два. В общем, девятилетка у неё была. Она хотела поступить в медицинский институт, потому что дядя был фельдшер. Но если бы было написано, что она из семьи бедняков, было бы хорошо, но так как она была из семьи середняков, её не взяли. Она еще раз постаралась поступить, но снова не взяли.

У нее очень хорошо было с математикой, поэтому она тогда пошла в другой вуз. И хочу сказать, что она всегда была со светлой головой, даже до последнего момента, когда человек выдыхает в последний раз, как Иисус Христос на кресте, вот так она до последнего вздоха сохраняла ясную голову.

Итак, она пошла в торгово-кооперативный техникум, в финансовый, как сейчас бы сказали, но тогда совсем другие были инструменты, простые счеты. Поступила на бухгалтера.

Она закончила его, бухгалтерию знала, как свои пять пальцев. Поначалу жила у дяди Доминика, у фельдшера. Помогала по дому. Была очень энергична, работы не страшилась.

— Мама ходила в какой-то храм?

Бабушка всегда ходила в храм, и даже в ссылке, наверное, молилась. А мама – не очень. Видимо, она в такую семью попала — они люди хорошие, но в церковь постоянно не ходили. Так сложилось. Но она бывала в храме свв. Петра и Павла, рассказывала мне, что он был больше по размеру, чем храм св. Людовика. Но все перемешалось: католики, православные… Вот тетя моя тоже, хотя и была крещена в католичестве, но Пасху только по православному календарю считала. Может быть, тут церковь была близко, а в католическую надо ехать… Другие были против Церкви – наверное, недостаток образования. Если никто не подскажет, не направит…

— Как тогда возникла история Вашего воцерковления?

Это Господь меня привел. Это было, когда бабушка приехала. Она тут же храм нашла, меня крестили. Мне было около шести лет, наверное. В храме св. Людовика – тогда только один храм был. Храм свв. Петра и Павла был закрыт в 1937 году – я еще не родилась. Мама была в младенчестве в Глуске крещена. Тогда всех детей крестили, никаких проблем не было.

У моей бабушки были проблемы с сердцем, она ездила на Мессы не каждый день, не могу сказать, каждое ли воскресенье, но она старалась. Когда я подросла, то и я с бабушкой начала ездить. Она уже старенькая, одной ей было несподручно ездить, она меня просила. Маме она говорила: «Аня, я поеду с Витой!» А я всё бросала с удовольствием, чтобы с бабушкой поехать. Постепенно я тоже смотрела на всё: что, где и как в костеле. Как ни как, прихожане меня заметили, знали, что я внучка моей бабушки. Когда потом уже без бабушки приходила, очень старые прихожане со мной здоровались. Я думала: ну что я из себя представляю, а они со мной здороваются!

— Вы помните приход св. Людовика с какого года?

— В 1952 году меня крестили или в 53, точно не могу сказать. В 15–16 лет я училась в музыкальном училище Октябрьской революции, раньше было на Ордынке. Теперь это имени Шнитке. В третьем классе я поступила в музыкальную школу.

— Вы поступили на фортепьяно?

— Нет, мы в сарайчике жили, какое фортепиано. Я сама пошла и записалась в музыкальную школу. Я хотела на скрипке играть, но мне было 8-9 лет, наверное, уже было поздно, поэтому меня взяли на домру, но четырехструнную, со строем, как у скрипки.

Домра относится к роду мандолин, бывает трехструнная, но мне досталась четырехструнная, с квинтовым настроем, как скрипка. Пять лет в музыкальной школе, четыре в училище. Все время занималась, бегала в эту школу. Мама волновалась, Бог меня хранил, бабушка молилась.

Помню преподавателей. Головина, В.И. Зак. Сольфеджио хорошо помню. Диплом я красный не получила. Да и отличницей никогда не была. Помню искушение: слушать концерт вместо того, чтобы пойти с бабушкой и мамой на Пасху в храм. Виктор Третьяков играл концерт Кобалевского для скрипки с оркестром по радио. Мне его дали для дипломной работы, и я хотела сравнить, как он играет. На Пасху я не пошла, видимо, ошибку сделала в жизни, и потом все как-то не так пошло.

— А когда Вы в приходе начали играть?

— Я к этому времени успела пять лет в детском саду поработать, видно, меня Господь готовил. Я стала серьезней играть на фортепиано, но я там не чувствовала себя хорошо.

Играть я начала после смерти пана Владислава Бегункевича, прежнего органиста. Он похоронен на Введенском кладбище. В молодости он играл в церкви Непорочного зачатия, еще до закрытия. Был еще молодым человеком. Когда храм закрыли, в 1937 году, наверное, был арестован. Столько фальшивых обвинений тогда было.

А до этого я пела в хоре. Регентом была Регина Яновна Ясенецкая. Ее брат Вячеслав Янович был настройщиком, был два года старостой. Мы пели все Мессы. Переписывали в библиотеке ноты на два голоса, сопрано и альт. Я пела альтовые партии. Ноты из Белоруссии тоже привозили.

— Кого из священников Вы помните?

— Отца Станислава Мажейку. Он был замечательный, из Прибалтики был, поэтому всегда элегантно одевался, любил красоту, очень культурный был человек. Времена были уже непростые, а тут человек несколько языков знал, высокой культуры.

Его ходили поздравлять с днем святого Станислава. Пели «Sto lat!». Однажды он даже весь хор к себе пригласил на квартиру.

— Кого Вы помните из старых прихожан?

Пани Анну помню, еще пани Беату, она вообще-то фрау, немка, но все равно называли её пани Беата. Еще в хоре пели пани Франя — младшая и Яна — старшая, сестры. Я больше людей из хора помню, с ними больше общались. Ядвига была и еще одна Ядвига – много у неё детей. Замечательный, божий человек.

— А пана Генриха помните, когда он начал в приходе служить?

— Да, конечно, его помню. И внук его Илюша, с самого детства в костеле был.

— А пани Зофию помните, она всегда много молилась, все новенны, все октавы всегда отчитывала, на задней лавочке у колонны часто сидела?

— Она много молилась, дочь у неё виолончелистка, тоже в храм ходила. Я больше людей из хора помню, с ними больше общались.

Вот еще под Москвой прихожанка жила — пани Гелена. Я к ней часто приезжала. Однажды поздно приехала, не рассчитала время, на автобус опоздала, а когда приехала, уже почти полночь была, назад в Москву уже нельзя было уехать. И телефона у неё не было, чтобы узнать, дома ли она. Я решила, что хотя бы на лестнице посижу, если дома никого нет, а когда к подъезду пришла, вижу, что кто-то сидит на лавочке. Оказалось, что это она вышла из квартиры и сидела на воздухе и молилась, читала Розарий. Вот мы с ней на лавочке долго разговаривали, молились вместе. Тогда люди такие душевные были. К ней, когда ни приедешь, она всегда радушно примет, покормит обязательно, и всегда вместе молились.

— Вы бывали в паломничествах?

— Была в Ченстохове в 1991 году, тогда большая группа от прихода ездила.

— А Вы учились в колледже святого Фомы?

— Нет, я только ходила послушать, экзамены я не сдавала, уже не такая молодая. Но и сейчас хожу иногда, когда там лекции интересные.

— А столько вы работали органисткой в приходе святого Людовика?

— В костеле играла на органе с весны 1976 по конца 1997 года. После смерти мамы 18 декабря не могла играть, а в приходе святой Ольги начала играть перед Рождеством 2008 года.

Что интересно, в Лурд ездили в 2008 году, когда было 15 лет явлений Богородицы, отец Бернард сам мне сказал, что нужно поехать, и я очень рада, что была там, молилась. Думаю, что Матерь Божия Лурдская мне помогла снова начать играть, уже в этом приходе.

Беседовали Сергей Трофимов, о. Дариуш Пеляк SVD, Ольга Хруль

Фото: Ольга Хруль

1
Отправить ответ

avatar
1 Цепочка комментария
0 Ответы по цепочке
0 Последователи
 
Популярнейший комментарий
Цепочка актуального комментария
1 Авторы комментариев
Ольга Перкальска Авторы недавних комментариев
  Подписаться  
новее старее большинство голосов
Уведомление о
Ольга Перкальска
Гость
Ольга Перкальска

Вика!!! Она жива! Я так хорошо ее помню! И тех людей, про которых она говорит!