Венский врач и психотерапевт Виктор Франкл (1905-1997) впервые столкнулся с вопросом о помощи человеку в поиске смысла своего существования, работая как психиатр с людьми, пытавшимися покончить с жизнью, но возвращенными к ней. Переживший нацистский концлагерь, В. Франкл по праву считается основателем третьей венской психотерапевтической школы логотерапии. Если первая школа: психоанализ З. Фрейда, — рассматривала человека с позиций его природных телесных влечений, вторая: индивидуальная психология А. Адлера, — акцентировала внимание на стремлении человека к власти, логотерапия В. Франкла возлагала на терапевта непростую задачу: побудить человека задуматься о цели и смысле своей жизни и осознать ответственность за собственную судьбу.

По мнению многих психологов и психиатров в возникновении и течении душевных заболеваний трудно разграничить органическую, наследственную составляющую и влияние жизненных обстоятельств. Логотерапия В. Франкла противостоит психоаналитической идее биологического детерминизма душевных страданий. Вот что В. Франкл пишет о шизофрении в книге «Психотерапия на практике» (Франкл, 2000):

«Необходимо учесть также большое количество различных факторов предрасположенности человека к заболеванию, и в первую очередь фактор наследственности, однако и в этом случае нужно помнить о совете Рудольфа Аллерса, который считал, что фактору наследственности ни в коем случае не следует придавать слишком большого значения, ибо это может помешать врачу использовать все свои возможности для лечения пациента.

Никто из практикующих врачей не станет спорить с тем, что при лечении психозов методы психотерапии должны существенно отличаться от методов, используемых при лечении неврозов; однако и в том и в другом случае психиатр обязан использовать все здоровые силы, имеющиеся у больного, чтобы вместе с ним сообща справиться с болезнью. Известный австрийский психиатр Генрих Когерер был первым, кто указал именно на этот путь и доказал, насколько важным является полное доверие пациента врачу. В очень многих случаях возникновение такого доверия может стать отличным профилактическим средством, что позволит даже при многих факторах предрасположенности человека к болезни уберечь его от шизофрении (стр. 78)

В. Франкл говорил об уважении достоинства в каждом человеке, вне зависимости от его физического состояния. Если заболевание слишком тяжело и контакт затруднен, таких людей нужно поддерживать своей близостью и любовью. Способность к подобному служению для истинного священника или психотерапевта, на мой взгляд, совершенно необходима.

«В задачу врача входят не только профилактика психических заболеваний и лечение, но также и организация ухода за неизлечимыми больными. Именно в тех случаях, когда психиатр уже не состоянии помочь пациенту выздороветь, он должен помнить сам (и научить этому других), что даже при полном разрушении сознания больного, когда наступает так называемая финальная стадия шизофрении, необходимо оказывать больному всяческие знаки человеческого внимания и уважения. И даже в том случае, когда пациент находится в психиатрической лечебнице весьма продолжительное время, когда он утратил большинство человеческих ценностей, нужно сделать все возможное для того, чтобы этот несчастный сохранил свое человеческое достоинство (там же, стр. 78)

Сам В. Франкл во времена нацизма спас в венской психиатрической больнице много больных, которых режим Гитлера хотел уничтожить просто из-за их состояния.

Мне хотелось бы не только рассмотреть концепцию помощи человеку, развиваемую В. Франклом, но и познакомить читателей с его беседой с Пинхасом Лапиде (1922-1997), израильским историком, теологом и дипломатом. Мне представляется это важным, т.к. пока перевода записи беседы на русский язык еще не сделано. Сама беседа состоялась в 1984 г., а ее запись была найдена в архиве В. Франкла только в 2004 г. Оригинал записи беседы содержится в книге P.Lapide, V.Frankl «Gottsuche und Sinnfrage» (2005). Мой перевод выполнен по итальянскому изданию (Frankl, Lapide, 2006).

Как и В. Франкл, П. Лапиде выжил во вторую мировую войну. Он внимательно изучал отношения между христианством и иудаизмом, ища способы примирения и сотрудничества религий. Диалог Франкла и Лапиде получился искренним и глубоким, и в нем В. Франкл открывает, как нигде больше, свою позицию в отношении веры. В книгах, он старался сохранять позицию ученного и врача, не используя в обсуждении вопроса о смысле жизни религиозные идеи. Однако, он никогда не высказывался против религии, всегда, если так можно выразиться, оставляя эту дверь открытой. В диалоге с Лапиде, Франкл говорит о своих переживаниях и убеждениях более откровенно, особенно, в том, что касается его отношения к Богу.

Уже в предисловии к публикации диалога, Франкл и Лапиде заявляют, что духовность помогает людям, занимаясь спасением души, а психология содействует ее исцелению.

«Психотерапия и богословие, наука и вера так долго противостояли друг другу или игнорировали друг друга, что наступило время, начать открытый диалог между теми, кто посвятил себя спасению души, к чему призывает религия, и теми, кто готов помочь человеку в решении его жизненных проблем, как это делает психотерапия. Нам было очень важно понять, что вера и наука – это два разных пути в едином поиске истины, которая, шаг за шагом, побуждает нас идти дальше, но которую, здесь на земле, мы никогда не осознаем полностью» (предисловие).

В начале диалога В. Франкл заявляет:

«Исцеление и спасение души имеют разное значение, также как цели психотерапии и религии относятся к разным сферах бытия» (предисловие),

—  но потом поясняет, что религия — это высшее измерение, которое включает в себя психологию, и не противоречит ей.

Лапиде приглашает религию и психологию к сотрудничеству:

«Не пора ли начать работать вместе? Есть одна ясная вещь: психологические науки, в общем, ищут пути обретения человеком благополучия, целостности., Способы лечения; религии стремятся к спасению людей, На иврите «благо» и «спасение» обозначаются одним словом, поскольку в иудаизме разделять душу и тело не принято. Человек един, и иудаизм видит его только в его целостности, совокупности. Поэтому благополучие и спасение человека нераздельны; по сути, это одно и то же» (стр. 61).

В течение диалога о своем отношении к Богу Франкл говорит очень мягко:

«Мысли о Боге посетили меня впервые, когда я нашёл для себя его определение: Бог — спутник наших самых интимных монологов. Но разве эти монологи, на самом деле, являются таковыми; разве они — не диалоги с другим, с полностью Другим? Вопрос остаётся открытым» (стр. 31).

Поражает деликатность, с которой Франкл затрагивает тему Бога и молитвы. Так же, как К. Юнг, он не призывает никого к вере, тем более к принятию определённой религии. Он лишь указывает на духовное измерение, которое каждый человек может в себе открыть. В. Франкл не видит непреодолимой преграды между возможностью диалога верующего с Богом и обращения психолога к совести и ответственности каждого из нас. В поддержке человека в самые трудные моменты его жизни духовное измерение может только помочь. Это говорит Франкл в очень трогательном отрывке:

«Бог так велик, что может унизиться, сделать Себя маленьким и войти в самую несчастную душу. Наверное, вы уже знаете историю человека, с детства страдавшего шизофренией, которую я приводил в одной из своих книг. Когда его ко мне привели, у него были постоянные галлюцинации и частые приступы острого беспокойства. Я спросил его: «Медсестра рассказала мне, что в состоянии волнения вы можете себя контролировать. Как вы это делаете?». После долгого молчания он ответил: «Я это делаю во имя любви Божьей». Тогда, наконец, я понял, что имел в виду С.Кьеркегор, говоря: «Даже если безумие предложило мне костюм шута, я могу остаться верным моему Богу до конца». Какая абсолютность!

Я видел больных, страдавших манией, в тяжелейшем состоянии, лежавших на мокром сене в собственных испражнениях. В Звокарне, психиатрическом отделении клиники Терезина, я встретился с молодой женщиной, которую знал раньше в Вене, где она была проституткой, обслуживавшей части СС. Она страдала маниакально-депрессивным расстройством. В последние часы своей жизни пациентка была очень возбуждена и, не переставая, просила у меня прощения, хотя я не мог понять, за что. Это напомнило мне сцену смерти Маргариты в первой части «Фауста». Я видел, как она, сжавшись в комок на грязном сене, молилась по израильскому бревиарию, хотя, с точки зрения психиатров, ее сознание тогда было спутанным. Вот, что для меня значит: Бог может войти в самую несчастную душу» (стр. 44-45).

В беседе Франкл делится своим молитвенным опытом. Лапиде прямо спрашивает его: «Позвольте мне личный вопрос, в концлагере Вы молились?», — на что Франкл отвечает: «Можно я отвечу Вам другим вопросом: а где я не молился?». И когда Лапиде спрашивает, придала ли ему молитва силу, Франкл отвечает:

«Не могу точно это сказать. Я не имею в виду, что молитва придавала мне сил. Я сказал бы, что я был доволен тем, что у меня была сила молиться. То, что я для себя смел бы определить как молитву, следует понимать в совсем бескорыстном смысле, так что я не смог бы сказать, что она даёт мне силу. Для меня молиться — значит видеть вещи, действительно «sub specie aeternitatis», то есть, совсем независящими от меня. Для меня молитва является знаком одобрения свыше. Она позволяет видеть вещи в перспективе, возвращающей им смысл, даже если речь идет о человеческой жестокости» (стр. 77-78).

Мне кажется, описание Франклом своего молитвенного опыта может помочь многим скептикам испытать себя в духовном измерении, открыться ему. Ведь В. Франкл не считает молитву вступлением в сделку с Богом, как часто можно слышать от неверующих, но видит в ней возможность постичь перспективу своего существования, позволяющую по-новому отнестись даже к самым ужасным ситуациям человеческой жизни.

В. Франкл говорит о бескорыстии молитвы:

«Диалог совершенно честный и в уединении: вот что для меня значит молиться. Наверное, не важно ожидать что-то при этом получить. Главное — сохранить веру в конечную полноту смысла, независимо от того, сохранилась ли у человека надежда или она иссякла. Чаще всего молитва и надежда посещают нас в момент отчаяния. Говорю «чаще всего», поскольку так было со мной, но, думаю, то же самое происходит со всеми людьми. Не знаю, склонен ли я к молитве в счастливые моменты больше, чем в трудные. Подозреваю, что да. Кому же мне говорить: «Как я рад! Как красиво!», — самому себе? Кому изливать душу, говоря: «Как ужасно!», — опять себе?» (стр.78-79).

Христианство всегда утверждало бескорыстие молитвы, воплощение в ней настоящей любви и дружбы с Богом, которые не зависят от того, легко или трудно молящемуся в данный период. К сожалению, даже некоторые верующие люди неправильно понимают или переживают молитву, видя в ней, скорее, холодный договор в надежде получить что-то от Бога. Я, как священник, не устаю указывать на необходимость понимания истинной сути молитвы. Научившись бескорыстным отношениям с Богом, люди будут такими же со своими ближними; это — взаимосвязанные вещи.

Франкл описывает простой способ молитвы, доступный всем: войти в свою душу и открыть самые интимные чувства, которые больше никто не может понять. Мне кажется, что, эту внутреннюю работу проделывают многие атеисты, не отдавая себе отчёт в том, что они, по сути, творят молитву.

Отношения между психологией и религией Виктор Франкл видит так:

«В принципе, было бы достаточно, если бы мы перестали блокировать процесс поиска смысла. Скажу так: у психиатра нет задачи вернуть человеку способность веровать, обратить его к религии. Было бы достаточно, если бы психиатры перестали утверждать, что Бог есть только отцовский образ, а религия представляет собой невроз навязчивости человечества. Было бы хорошо, если бы педагоги перестали препятствовать молодежи в поиске смысла, сводя на нет весь их энтузиазм» (стр. 36).

Франкл не скрывает своей позиции в отношении воинствующего атеизма, который встречается в некоторых психологических школах и подходах вроде бихевиоризма, и указывает на опасность любых форм детерминистского описания человеческого поведения:

«Если меня: студента или профессора, — учат детерминизму, предлагая верить в то, что человек — это только продукт наследственности, среды, или каких-то влияний, тогда, действительно я не свободен и, соответственно, впоследствии, я ни за что не несу ответственности. Почему же мне тогда нельзя совершать преступления, почему я должен жить, задумываясь о смысле?» (стр. 36).

Указывая на связь психологии и религии, Виктор Франкл, как и Юнг, в своих произведениях часто говорит о «подсознательном Боге». В диалоге с Лапиде он приводит интересный пример:

«Существование подсознательного Бога можно даже доказать с помощью метода радиографии. Вы знаете как? Об этом мне рассказал рабби Блюменталь, который одно время был раввином в Баварии, а сейчас он — доцент педагогики в Иерусалиме. Рабби Блюменталь в конце 1940-х годов поместил в журнале Иерусалима статью, подтверждающую мою теорию о подсознательном Боге: Вот история рабби Блюменталя. В службу скорой помощи в Иерусалиме приходит женщина, жалующаяся на спазмы в желудке и кишечнике. Интересно, что спазмы появлялись только тогда, когда она ела свинину. Сначала врач решил, что женщина страдает аллергией или чем-то в этом роде. Во время радиографического исследования женщине предложили съесть свинину, и спазмы были зарегистрированы. Когда же ей предложили кошерное мясо, спазмы не возникали. Наконец, пациентке дали говядину, говоря, что это свинина, и спазмы снова возникали. Иначе говоря, спазмы возникали, когда женщина верила, что ест запретную пищу. Тогда я подумал: в самом деле, радиография доказывает существование подсознательной религиозности!

Именно тут открывается подсознательная религиозность. Это значит, что мы, даже не считая себя верующими, принимаем Бога подсознательно, в том смысле, что отношения с Богом у человека есть всегда. Говоря о подсознательном Боге, я имею в виду, что Его присутствие в нашей жизни не всегда осознается. Подсознательны, то есть отрицаемы сознательно (и скрыты от нас), наши отношения с Богом, но не сам Бог подсознателен». (стр.59).

Такой род бессознательного опыта атеистов, так же, как опыт сновидений, о котором писал Юнг, является чисто психологическим. Напротив, духовные лица убеждены, что Бог присутствует во всех людях, но при этом они опираются на слова Библии и опыт работы с верующими.

Я имел и имею счастье работать с очень разными людьми, разными по культуре, языку, национальности, социальному статусу. Несмотря на это разнообразие, могу заметить сходство в поиске Бога ими всеми и сходство понимания роли Бога в их жизни. Я уверен, что внутреннее чувство, интуиция, подводят всех нас к универсальным богословским идеям, а Церковь просто указывает на них и описывает словами. Сама же их сущность заключается в человеческом чувстве веры.

Виктор Франкл критически относился к пренебрежению современной психологии, духовными аспектами личности. Однако, по его мнению, в атеистической традиции существует такое понятие, как совесть, и именно она может оказаться важнейшим инструментом познания истины. В поисках истины человек может ошибаться, но совесть подсказывает нам верный путь к ней, связанный с выходом в трансцендентное.

Франкл много говорит о ценности любви, противопоставляя ее эгоизму, и эти его мысли также созвучны идеалам христианства. Критикуя позицию А. Маслоу, В. Франкл пишет:

«Самореализация возможна только по мере того, как я теряю себя, забываю себя и больше не вижу себя. Я должен знать, ради чего мне реализоваться. Иначе говоря, я должен полностью посвятить себя чему-то или кому-то. Если забыть об этом, человек будет видеть только самого себя, а это не есть мотивация к самореализации. Тогда она превращается в самоцель.

То же самое происходит с поисками удовольствия или счастья. Если у меня нет причины для счастья, я не смогу быть счастливым. Чем больше я ищу счастье, тем больше отдаляю его. Для того, чтобы понять это, достаточно преодолеть распространенное предубеждение, согласно которому человек в глубине души стремится только быть счастливым. На самом деле, человек хочет иметь причину для счастья. Когда она возникает, тогда и появляется ощущение счастья…

То же самое происходит с самореализацией: кто считает её своей конечной целью, не понимает, что человек, в конце концов, реализуется только по мере того, как находит смысл в мире вокруг себя…

Тогда здесь возникает вопрос не только о самореализации, но и «становлении самим собой». Это — самый длинный путь, который можно пройти, открываясь миру, вещам и людям, не замыкаясь в самом себе» (стр. 27).

Многие психологи считают, что самореализация и достижение личностной зрелости возможны только в том случае, когда человек «уходит от себя», отказываясь от эгоцентризма, и обращается к любви к Другому. Священники также говорят о любви к ближнему как действенном способе залечивания собственных душевных ран.

Это не значит, что стремление к личному счастью нужно осуждать; важно, какой путь для его обретения мы избираем. Есть одна заповедь, общая для иудеев и христиан: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». Люди ее понимают очень по-разному, но суть в том, что любовь к себе и другим нераздельны. Конечно, эту заповедь не стоит понимать слишком буквально. В жизни случаются различные ситуации, предполагающие преимущественное внимание то к ближним, то к себе, и поиск «золотой середины» требует от человека серьезной духовной работы. Однако, путь роста в любви и забвении себя помогает всем и всегда. В этом меня убеждают как наблюдения за людьми, которых я сопровождаю в качестве духовного лица, так и за самим собой.

Еще одна тема, затронутая В. Франклом и П. Лапиде — это тема прощения. На первый взгляд, ее можно отнести к сфере этики и религии, однако, всё больше и больше психологов обращаются к ней, как к ключу ко многим проблемам своих клиентов и как к средству, возвращающему мир в их сердца.

В беседе с Лапиде Франкл ссылается на свое выступление перед Обществом врачей Вены в 1949 г. после освобождения из Освенцима:

«Тогда я говорил, что моя задача была — свидетельствовать перед ними, рассказывая о нескольких венских врачах, погибших в концлагерях. Они являли собой пример настоящих врачей, которые жили и умерли, как врачи, не способные остаться равнодушными к чужому страданию. Они страдали сами, страдали достойно, и умели сострадать своим ближним. Среди их предсмертных слов не было ни одного слова ненависти. Из их уст звучали только слова смирения и прощения. Ведь то, что они ненавидели, ненавидим и мы: это мировое зло, а не люди, ставшие мучителями. Надо прощать людей, но ненавидеть систему, которая ведет одних из нас к вине, а других к смерти. Разве не лучше не осуждать других? Пока мы судим и осуждаем, зло в мире никогда не иссякнет» (стр. 38-39).

Когда человек, переживший Освенцим, говорит о прощении, к его мнению стоит прислушаться. Прощение — это один из основных принципов христианства, и священники должны всегда указывать на этот путь, какой бы трудной ни была ситуация, с которой столкнула человека жизнь.

Беседуя с людьми, приходившими ко мне, я видел, как трудно им было прощать, но мир в сердце они обретали только на долгом и нелегком пути прощения. Для христиан это не только ценность. Это дар, о котором нужно просить Бога в молитве, но обрести его могут только те, кто действительно открыт прощению.

Заключенные-врачи, о которых рассказывает Виктор Франкл, демонстрировали истинную эмпатию, сострадая своим пациентам, не смотря ни на что. Мне кажется, что на это способны только те, для кого духовное служение или психологическая помощь являются истинным призванием, позволяющим оставаться со страждущими до конца, даже ценой собственной жизни.

Другая важная тема для Франкла как бывшего узника концлагеря это — тема страдания. Она очень важна и для психологов, к которым обращаются именно страдающие люди. И, хотя Виктор Франкл не говорит о религии прямо, его понимание сущности страдания, практически, совпадает с христианской и многими другими ее религиозными трактовками.

«Уже несколько десятилетий назад я высказал парадоксальную мысль что самая высокая реализация смысла находится в страдании, то есть, не несмотря на страдание, а в страдании и через страдание» (стр.55).

С точки зрения христианства это не значит, что мы должны намеренно мучить себя или принимать страдание, как наказание Бога. Христиане принимают страдание, которого невозможно избежать, и находят в нем смысл, опираясь на веру и с помощью молитвы.

В западной гедонистической культуре присутствует тенденция к избеганию страдания, и психотерапия считает своей миссией помощь человеку в обретении субъективного благополучия. На мой взгляд, тем самым упускается возможность развития в нас собственно человеческого начала, способности к любви, солидарности и надежде.

В связи с отношением к страданию, Франкл также обращается к общим для всех людей непростым темам вины и смерти:

«В прошлом году на Третьем всемирном конгрессе логотерапии в университете Регенсбурга, я делал доклад «В защиту трагического оптимизма». В тот раз я защищал оптимизм, несмотря на его трагические аспекты, несмотря на вечную триаду страдания, вины и смерти, их неразрывность в мире. Только от нас самих зависит, сможем ли мы переосмыслить их, преобразовать страдание во внутренний триумф и воспринять смертность, как стимул к ответственному действию, расти, исходя из собственного чувства вины, и становиться другими, более достойными звания Человека. Тогда неизбежность смерти укажет нам путь к ответственному поведению, чувство вины поможет личностному прогрессу, а страдание даст внутреннее освобождение. Другими словами, необходимо “to make the best of it”; «the best» здесь означает «optimum». Если так, оптимизм существует, несмотря на трагизм жизни» (стр. 57).

Эти слова Франкла близки мне как христианину, и я сам таким же образом отвечаю на экзистенциальные вопросы, задаваемые мне прихожанами.

Диалог с П. Лапиде Франкл завершает искренними словами, в которых формулирует свое отношение к религии как психолога:

«Я доверяю вам то, что никогда раньше не говорил, и о чём даже никогда раньше не думал, чтобы Вы поняли мою позицию. Можно было бы все упростить и дискредитировать логотерапию, сказав, что это — личная идеология, видение мира и жизни, личная религиозность господина Франкла, который вовсе не является учёным, и хотел бы, чтобы сегодня религия вернулась, так сказать, через заднюю дверь, после того, как, мы, наконец, избавились от ненавистных священников, и т.д. Для логотерапии религия может быть только жизненной данностью, а не идеологией, нуждающейся в защите. Этот предмет очень ей дорог по одной простой причине. В отношении к логотерапии, logos значит «дух» и, в другом значении, «смысл». Дух следует понимать, как измерение феноменов чисто человеческих; логотерапия запрещает считать его чем-то, что нам не присуще, как следует из биологизаторского понимания человека.

Логотерапия не дискредитирует религию, считая её, подобно Фрейду, коллективным маниакальным неврозом, который подавляет человечество, и трактуя Бога как воплощение отцовской фигуры. Логотерапия делает по-другому. Принимая всерьёз религиозность так же, как, например, сексуальность, и т.п., логотерапия окрепла за годы, или, я должен был бы сказать, десятилетия своего существования. Только сейчас, вспоминая прошлое, я имею право сказать впервые в своей жизни: логотерапия стала стержневой основой мировоззрения всех американских пастырей, всех священников и раввинов. Как выразился один из них: «Этот психиатр с венским акцентом прямо говорит, что человек ищет, прежде всего, смысл, а не удовольствие. Это не только вопрос либидо, или конфликта между супер-эго, эго и бессознательным, и т.д.; не только результат воздействия окружаюшей среды, или биохимии, или чего-то подобного. Он говорит, на самом деле, вещи религиозного характера, так же, как Эйнштейн, сказавший, что верить в смысл жизни, значит быть религиозным. То же самое имел в виду Виттгенштейн, для которого верить в Бога означало верить в то, что в жизни есть смысл». Да, логотерапия существенно укрепила позиции американских пастырей» (стр. 81-82).

Общеизвестно, что именно благодаря Виктору Франклу, священнослужители стали принимать психологию.

о. Даниеле Солаццо

Отрывок итоговой работы по программе «Психология и духовное развитие человека» в Институте св. Фомы

Фото: egoclub.org

Отправить ответ

Оставьте первый комментарий!

Notify of
avatar
wpDiscuz